«В монастырь с миром» (интервью с социологом Дарьей Дубовкой)

ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Социолог религии Дарья Дубовка в буквальном смысле поставила эксперимент на себе. Чтобы реализовать метод «включенного наблюдения», Дарья около года проживала в удалённых монастырях в качестве трудницы (так называют мирянок, временно живущих в монастыре в обмен на безвозмездный труд). По результатам исследования появилась её книга – «В монастырь с миром. В поисках светских корней современной духовности».

Как сказано в аннотации к изданию, «людям верующим книга может помочь лучше понять себя, людям неверующим — понять других, а сомневающимся — сомневаться глубже».

— Дарья, расскажите, пожалуйста, как и где Вы собирали материал для книги?

— Я собирала материал в монастырях Кировской, Вологодской, Ленинградской областей, также я была в республике Адыгея и в Золотоношском районе в центре Украины. Во всех монастырях, о которых идёт речь в книге, я проживала в качестве трудницы. Это имело решающее значение. Я думаю, что если бы я просто пришла с улицы в монастырь и попросила дать мне интервью, я получила бы совсем другие тексты.

— Как Вы выстраивали отношения со своими собеседниками? Знали ли они, что вы не просто разговариваете, а ещё и собираете материал для исследования?

— Всё зависело от конкретной ситуации, от конкретного монастыря. Я всегда сообщала о том, что я исследователь, всем людям, с которыми я непосредственно общалась. Но если монастырь был большой – как, например, Золотоношский монастырь на Украине, где было огромное количество монахинь и более ста трудниц, — то, конечно, я не могла подойти к каждому и всем рассказать, чем я занимаюсь. Я говорила только тем, с кем я лично беседовала. Я думала, что, может, стоит известить всех вообще, — но, исходя из того, как устроена жизнь в обители, это было как-то неуместно. Там не было даже такого момента, чтобы все сёстры и трудницы собирались вместе – даже в трапезной некоторые монахини обедали отдельно…

— Как они реагировали?

— К моему удивлению, все очень спокойно воспринимали этот факт, – как будто это было для них нечто второстепенное. Потому что они считали, что просто так ничего не бывает и, в любом случае, меня привёл сюда Бог. А остальное неважно. Когда я брала интервью у настоятельницы – я, конечно же, сообщала, зачем. Но на тот момент меня уже хорошо знали как трудницу, – так как я проработала в монастыре почти целое лето, — и поэтому проблем тоже не возникало. Просто потому, что меня знали лично.

Фото — mbrsm.ru

— А как Вы думаете, люди меняли «повестку», узнав, что перед ними – учёный, а не просто трудница? Влиял ли Ваш статус на содержание беседы?

— Тут есть очень важный момент: я жила вместе со всеми людьми, которые упоминаются в моей книге. Причём довольно длительное время. Они меня знали не как исследователя, а как просто Дашу. Мы жили бок о бок в повседневности, а не только пересекались в момент интервью. И я могла задавать не только общие вопросы, но и просить объяснить мне конкретную ситуацию. Спросить, почему человек поступил именно так и сказал именно это. Наверное, это и было самое важное в моей методике. Сначала я через так называемое включённое наблюдение старалась заметить какие-то острые точки, а потом уже в беседах с людьми пыталась проговорить их и понять, что на самом деле за тем или иным явлением стоит.

— Как различалась Ваша работа в женском монастыре и в мужском? Ведь в мужской монашеский социум ещё сложнее интегрироваться, чем в женский. Просто из-за того, что Вы – женщина.

— В мужском монастыре в качестве трудницы я была всего один раз, это был Михайло-Афонский монастырь в Адыгее. Если говорить о беседе с игуменом – то здесь было, как ни странно, даже проще, чем с матушками-игумениями. Игумен очень легко согласился на интервью, так как он был известным публичным человеком, и для него интервью были делом привычным. Что касается мужчин-монахов, то не только в этом монастыре, но и в других, где я бывала, многие из них в повседневной жизни довольно активно контактируют с внешними людьми, в том числе и с женщинами. Они проводят экскурсии, занимаются просветительской работой, издают какие-то журналы… Так что с этими людьми тоже, как ни странно, было несложно установить контакт. Хотя, конечно, в отличие от женского монастыря, в мужском у меня не было такой свободы перемещений и такого свободного доступа к любому насельнику. Я могла общаться только с теми людьми, которых порекомендовал мне игумен, и с теми трудниками, с которыми я непосредственно работала. И дистанция в общении с мужчинами-монахами, в моём случае, естественно, была больше.

— В книге Вы писали о том, что социальный состав монашествующих в женских и мужских монастырях сильно различается. Что женщины, приходящие в монастырь, чаще в прошлой жизни были социально успешными, преуспевающими. Что много монахинь с высшим светским образованием и даже с научными степенями. А вот в мужских монастырях, наоборот, больше людей потерянных, не имеющих образования и работы. Насколько эта ситуация является общероссийской? И почему это так складывается, как Вы думаете?

Насколько я вижу из собственного исследования и из материалов других учёных, в целом это приблизительно так и есть. В мужских монастырях часто есть интеллигентная «верхушка», — это могут быть игумен и несколько образованных монахов. Часто это люди из среды технической интеллигенции, пришедшие в монастырь ещё в 90-х. Но трудники – это, в основном, маргиналы, для которых это просто форма выживания. Тогда как для женщин-трудниц – это, в первую очередь, добровольное служение. Но вообще я думаю, что это история не только про монастыри. Если мы посмотрим на современное волонтёрство в России, — то у него тоже «женское лицо». Везде, где требуется труд, забота о ком-то – женщин больше.

Фото — optina.ru

— То есть, получается, что трудники-мужчины – это, скорее, подопечные монастыря, чем помощники и будущие монахи?

— По большей части так. Безусловно, какое-то небольшое количество из них в будущем станет насельниками монастыря. Но в целом, в мужских монастырях трудничество – это скорее благотворительность со стороны монастыря. Таких строгих послушаний, такой коннотации между трудом и духовным ростом, как у женщин-трудниц, в мужских монастырях, конечно, нет. Мужчины-трудники, в основном, трудятся время от времени, и это скорее помощь монастыря по отношению к ним, нежели их помощь монастырю.

— А как много женщин-трудниц позже становятся монахинями?

— Тоже далеко не все. В целом, трудничество – это обязательный этап перед принятием монашества. Редко кому-то удаётся его миновать. Но далеко не все трудницы планируют стать монахинями. В том же Золотоношском монастыре, где я была, трудницы приезжают строго сезонно, весной-летом-осенью, чтобы помочь монастырю в сельскохозяйственных работах (а в мужских, наоборот, трудники скорее пережидают самое холодное время — зиму).

— Один из главных выводов Вашей книги —  в том, что современные монастыри не вполне способствуют духовному росту человека (а, может, и вовсе не способствуют). По Вашим наблюдениям, сами насельники монастырей это осознают? Рефлексируют ли они как-то на эту тему?

— Безусловно, да. Мой вывод возник именно на основе разговоров с насельниками монастырей. Причём вновь прибывшие люди, как правило, должны провести в монастыре какое-то время (для каждого этот срок – свой), чтобы понять, что в своей духовной жизни они «ходят по кругу». Для кого-то это осознание приходит раньше, для кого-то позже. Выходы из этой ситуации мои собеседники искали по-разному. Один из типичных путей – попробовать перейти в другой монастырь. То есть, найти монастырь с другим укладом. Второе решение – это вернуться в мир. Для людей, имеющих собственное жильё и получающих пенсию, — это часто, как ни странно, способ обрести новую возможность для духовного роста. Потому что это позволяет вести более независимый образ жизни. Посещать храм так часто, как хочется. Молиться столько, сколько требует душа. Да, в таком случае они лишаются какой-то институциональной поддержки, — но они лишаются и институционального гнёта. Это сложная ситуация, этот вариант подходит не каждому. Хотя бы потому что уход из монастыря – это совершенно определённым образом маркированный социальный жест.

— Можете описать ситуации ухода из монастыря, которые Вы лично наблюдали?

— Наверное, самый яркий пример – это Горицы Вологодской области. В Горицком монастыре ушла почти половина сестёр. Причём в два этапа. Сначала одна послушница ушла обратно в мир. Потом несколько монахинь и одна послушница ушли в другой монастырь, где, как они полагали, будет возможность больше молиться.

— В Вашей книге есть очень интересный момент, касающийся современных аскетических практик в православных монастырях. Вы пишете, что, отправляясь в первый раз в монастырь, Вы ожидали, что там будет очень простая, скромная обстановка с минимумом мебели. Вместо этого Вы увидели захламлённые неубранные помещения, заставленные старыми шкафами с кучей вещей. И что основное проявление аскезы в большинстве монастырей – это отсутствие горячей воды и возможности часто мыться. Это единичный случай, или массовый?

— Что касается горячей воды – это, строго говоря, проблема только для городских жителей, к которым принадлежу я. А в монастырях, думаю, количество людей привычных и непривычных к отсутствию горячей воды и ванной – примерно одинаковое. Но довольно часто это отсутствие возможности помыться в монастырях возводится в принцип. Вход идут всякие рассуждения о самоочищении организма, о том, как молитва всецело очищает человека, — так что организм даже перестраивается и перестаёт выделять неприятные запахи…

Фото — vladimirskaya-gorka.ru

— Правда ли, что монастыри – оплот консерватизма в РПЦ? Что монахи более консервативны по взглядам, нежели православные, живущие в миру? В вопросах социальных, политических, в плане отношения к современным технологиям, к цифровизации.

— Мне кажется, ситуация на самом деле  — более сложная. Наиболее радикальные группировки в РПЦ сегодня (те же царебожники) – они вообще не институционализированы. Их объединяют какие-то крестные ходы, паломнические поездки, встречи с единомышленниками. Они больше привязаны к мероприятиям, чем к конкретным приходам и монастырям. В монастырях, по моим наблюдениям, таким людям чаще не рады. И если и есть какие-то радикалы в монастырях, то они, в основном, среди трудников и послушников, но не среди монашествующих. В частности, в Горицком монастыре я наблюдала такую ситуацию. Когда в монастырь прибыла группа царебожников, их приняли, разместили на ночлег, но служить в храме им не разрешили. То есть, отношение к ним было на самом деле достаточно прохладное. Я бы сказала, что в большинстве монастырей монашествующие и игумения – люди вообще достаточно рациональные. Единственное исключение я видела в Вятской области в Свято-Никольском женском монастыре, где служил архимандрит Савва (Ищук; + 2014 – прим.ред.).  Там, действительно, господствовали очень радикальные настроения, и основной темой разговоров был скорый приход Антихриста. И то, как я поняла по рассказам насельниц, в 1990-х архимандрит Савва был куда большим радикалом, нежели в 2000-х. То есть, взгляды его и его последователей заметно смягчились. Можно сказать, на момент моего исследования монастырь уже утратил статус какой-то правой оппозиции, и, напротив, демонстрировал свою лояльность Патриархии.

— В какой мере современные православные монастыри в России являются центрами просвещения, культуры?

— Наверное, тут показательный пример – это тот же Горицкий монастырь. На заре его восстановления там был тяжёлый конфликт между двумя группами монахинь. Одни хотели восстановить монастырь как центр православной культуры, активно изучали дореволюционную историю обители. Другие интересовались, прежде всего, хозяйственной составляющей – теплицами, огородом. Вместе они, естественно, не ужились. Игумения, которую назначила епархия, была «за теплицы». И монахиня, которая была «за просветительскую деятельность», ушла из монастыря. Думаю, для небольших сельских монастырей это довольно типичная история. В наши дни монахи, которые интересуются культурой, просвещением скорее будут жить в миру. В современном монастыре им нет места.

— Но ведь многие монастыри получили в своё распоряжение памятники культуры. Которые, к тому же, в руинированном состоянии. Неужели, монахов в большинстве своём не трогает, что на их глазах разрушается сокровище?

— Думаю, тут проблема ограниченности их ресурса. Они настолько погружены в свои повседневные хлопоты, в своё выживание, что им уже не до архитектуры XVI века… И потом, то представление о духовной жизни, которое есть у большинства из них, никак не связано ни с культурой, ни с историей. Я лично общалась всего с одной монахиней (м.Кирилла в Вологодской области), для которой восстановление памяти о монахах и храмах дореволюционного периода, о святых и мучениках было частью её служения. Для большинства же всё это – не важно для спасения. Они говорят, что для спасения важны только вера и добрые дела, а остальное вообще ни при чём.

Дубовка Дарья Григорьевна – антрополог, этнограф. В 2017 году защитила кандидатскую диссертацию по теме «Повседневные дисциплинарные практики и религиозная рефлексия в православных женских монастырях постсоветской России: этнографические аспекты». Автор монографии «В монастырь с миром. В поисках светских корней современной духовности» (СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020).

Дарья Дубовка во время крестного хода из д.Долоцкое в Синеезерскую пустынь, 2012. Фото — Вконтакте.
ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Добавить комментарий