«От него фонило какой-то внутренней болью»

ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Вместе с психологом и журналистом Ольгой Гумановой мы вспоминаем протоиерея Всеволода Чаплина (+26.01.2020).

Протоиерей Всеволод Чаплин. Фото — Светлана Привалова / Коммерсантъ

— Помнишь ли ты, как познакомилась с отцом Всеволодом?

— Я с ним познакомилась где-то в конце 90-х, когда я втянулась в православную общественную жизнь и меня стали приглашать на разные мероприятия как журналиста. Возможно, это была какая-то уличная акция или митинг. Сам момент нашего знакомства я не помню, потому что тогда таких мероприятий было очень много. Но помню, как меня удивило несоответствие. С одной стороны, он был такой статусный человек, заместитель митрополита Кирилла и так далее. С другой стороны, такая его простота, доступность. К нему запросто можно было подойти, пообщаться. Он охотно принимал журналистов у себя в отделе. Помню, я тоже по какому-то делу я была у него в кабинете в ОВЦС, в Даниловском монастыре.

— Год назад, когда умер отец Всеволод, ты написала в своём фейсбуке: «Слишком большую часть жизни он нечеловечески много работал, за пределами реальных возможностей организма. И слишком много часов в жизни ему по долгу службы приходилось сдерживаться и не быть собой. Когда же система всё из него высосала и выплюнула, сил на жизнь у отца Всеволода уже не осталось. Он тихо и постепенно увял».  Как ты думаешь, такая работа на износ – в какой степени это всё-таки была его внутренняя потребность, а в какой — потребность системы?

— Мне кажется, он и система в этом смысле нашли друг друга. Я бы сказала, у них с системой был тандем. Работа была тем, что давало ему смысл жизни. Он работал практически круглосуточно. Он мог утром отслужить литургию, потом пойти на какой-нибудь митинг, потом работать в отделе, потом выступить на каком-нибудь круглом столе… Когда он ел, спал и вообще жил – не могу представить. В те моменты, когда я его видела – он всегда работал. Ему постоянно кто-то звонил, беспрерывно кто-то к нему подходил и что-то спрашивал.

— Он был трудоголиком, как ты считаешь?

— Трудоголик – это не совсем верное выражение. Всё-таки в этот термин зашита какая-то патология, вроде как алкоголик или наркоман – из той же серии. Да, это был человек, который жил работой. В каком-то смысле это тоже была зависимость, — но зависимость эта не такая разрушительная.

— Был ли он счастлив хоть в какой-то период жизни, по твоим наблюдениям?

— Насколько я помню, от него всё время фонило какой-то внутренней болью. Видно было, что он пытался разными способами эту боль затушить. Надо сказать, что в этом плане он был молодец – он научился с этой болью справляться позитивными способами. Прежде всего, он стремился делать много добрых дел. Он всегда всем помогал, связывал людей друг с другом, что-то организовывал. И ещё у него было литературное творчество. Я читала его фантастику, она очень интересная, и, кстати, она отчасти показывает, что у него было внутри. Удивительно, как он при своём графике находил время ещё и на литературу. Но, видимо, внутри у него так много всего копилось, что иного способа выплеснуть это просто не было.

— А что это была за боль, какого рода?

— Я не знаю, я не была его близкой подругой и не знаю многих подробностей его жизни. Но было похоже, что это какая-то внутренняя пустота, которую он пытается заполнить всякими внешними вещами. Он не мог без движения, без активности. Ему постоянно нужны были какие-то дела, чтобы была занята каждая минута.

— Почему при такой общительности он производил впечатление одинокого человека?

— Да, он был общительным, но, мне кажется, у него всегда был какой-то внутренний барьер, который мешал ему выстраивать близкие отношения. Сначала он сам начинает с тобой разговаривать, куда-то приглашать, давать какие-то дружественные сигналы, но потом вдруг он даёт понять, что всё, стоп, далее ко мне приближаться не надо.

— По поводу негатива, который он постоянно слышал в свой адрес. Друзья его говорят, что он никогда не обижался на гадости, что весь негатив от него отскакивал… Как ты думаешь, это правда могло быть так?

— Конечно, такие вещи не могут не оставлять следа. Я тоже читала гадости о себе в СМИ, и могу сказать, что это очень больно и от этого какое-то время отходишь. Можно, конечно, как-то себе это рационально объяснить, стараться не обращать на это внимания. Но это всё равно больно.  Я не верю, что отец Всеволод никак не страдал от этого негатива.

Протоиерей Всеволод Чаплин. Фото — Рамиль Ситдиков / РИА Новости

— А за что его так ненавидели, на твой взгляд?

— Да, несколько моих друзей-либералов, когда отец Всеволод умер, сказали – ну всё, мы сегодня откроем шампанское, пусть пробки летят в потолок и так далее… Мне очень печально было это слышать. Потому что так могут говорить только люди, которые не знали отца Всеволода лично и видели только одну его грань в СМИ, причём какую-то неправдоподобно узко заточенную. Этот портрет экстремиста-радикала, который часто ассоциировался с отцом Всеволодом, не соответствовал действительности. Отец Всеволод ведь на самом деле был очень либеральным человеком. Он был невероятно открытым, таким принимающим. Он приглашал к себе в отдел всех – и православных хоругвеносцев, и коммунистов, и либеральную интеллигенцию… Это был  действительно диалог с общественностью, к которому были приглашены все. Да, у него были какие-то резкие высказывания в СМИ, часто непродуманные – то про атомную бомбу, то про женщин… Мне кажется, далеко не всегда эти слова были прямым отражением его личной позиции, скорее это тоже был выплеск какой-то внутренней энергии, какой-то боли. Может быть, при помощи такого своего троллинга он пытался достучаться до людей.

— Тогда же, год назад, вспоминая отца Всеволода, ты написала про «его трогательную манеру растягивать гласные, характерную для людей, преодолевших заикание». Что ты имела в виду? Ведь он же продолжал заикаться всю жизнь, иногда очень сильно.

— Дело в том, что моей первой в жизни работой были занятия в классе заикающихся детей в интернате при Институте коррекционной педагогики. Поэтому у меня есть представление о том, как ребёнок преодолевает заикание. Он учится определённым образом дышать, тянуть гласные… Судя по речи отца Всеволода, он когда-то через такое лечение проходил, и, в целом, своё заикание преодолел. Но, конечно, даже у того человека, который преодолел заикание в детстве, оно может при определённых стрессовых обстоятельствах вернуться. Очевидно, что у отца Всеволода в жизни было много стрессов.

— На твой взгляд как психолога, он переживал из-за своей внешности? Ведь он в молодости был таким стройным…

— Он был не просто стройным – он был худой, как палка. И возможно, это тоже было проблемой для него в детстве, — в неменьшей степени, чем его последующая полнота… Так часто происходит с детьми, которые были изначально очень худыми, и их всё время окружающие за это «виноватили».  Они так переживают из-за этого, что вместо недостаточного получают уже лишний вес. Полнота как бы становится для такого ребёнка победой над «собой предыдущим». Мол, всё, я больше не скелет! Только потом человек начинает общаться с людьми, и выясняется, что быть полным – тоже нехорошо. И это очень трудная для человека ситуация, потому что в глазах окружающих он всегда оказывается «не такой», недостаточно красивый. Это очень больно. Я не могу с уверенностью утверждать, что именно так было у отца Всеволода, но так часто бывает.

— Не секрет, что в церковных структурах многие над ним потешались. Мол, как человека с такой внешностью, да ещё и с заиканием, поставили на должность церковного фронтмена… Он видел это, на твой взгляд?

— Думаю, что он мог не слышать конкретных шуток и слов осуждения, но на официальных мероприятиях он не мог не замечать недобрых взглядов. Такие вещи не могут человека не ранить.

— Отец Всеволод, при том, что он был очень нездоров, все последние свои годы и в интервью, и в частных беседах часто повторял, что негоже христианину «заботиться о своей телесной оболочке». Что и современная медицина, и спорт – в сущности, греховны. Как ты видишь, что это было? Это был его какой-то мировоззренческий «косяк», какое-то специфическое внутреннее убеждение? Или это просто была фигура речи для прикрытия собственной лени.

— Насколько действительно глубоким было это его убеждение, я не могу судить. Но то, что он именно так жил, – это факт. И, возможно, именно этот «косяк» стал причиной его такого раннего ухода из жизни.

— А откуда это взялось?

— Мне кажется, что у него в какой-то момент пропала воля к жизни. Как будто он опустил руки, решил, что всё равно «я_скоро_ умру», так что уже нет смысла чего-то делать. Возможно, это было какое-то депрессивное расстройство, возникшее после его отставки, на фоне перемены образа жизни. Ведь когда исчез весь этот плотный график, ему стало резко недоставать энергии. Понятно, что он как-то пытался бодриться перед окружающими. Он пытался дать всем понять, что с ним всё нормально, но, думаю, объективно ему было очень тяжело.

— И то, что люди перестали с ним здороваться.

— Конечно. Игнор – это вообще очень тяжело переживаемое испытание. Особенно когда он имеет место со стороны людей, для которых ты много сделал, которых считал друзьями.

ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Добавить комментарий