Карета как тыква (памяти протоиерея Всеволода Чаплина)

ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Это фото отца Всеволода Чаплина было сделано в 2008 году у нас дома, в однокомнатной квартире на проспекте Наставников в Петербурге (фотограф — Станислав Марченко). Отец Всеволод приезжал ко мне домой, чтобы дать интервью для епархиального журнала «Вода живая». Я тогда, признаться, считала его человеком пожилым. Сейчас пересчитала – лет ему здесь столько же, сколько мне сейчас. И, конечно, первое, что приходит в голову – он совсем молодой ещё тут…

Помню, как наш редактор, отец Александр Сорокин, как-то с сомнением посмотрел на эту картинку: «Что это, это вообще где?! Что за занавеска с цветочками?!». Но, как водится, другой фотографии не было, и в печать отправили эту.

То, что отец Всеволод – велик, я поняла уже в тот вечер. Но «большое видится на расстоянии», и с годами это ощущение усиливается.

Этот, возможно, самый занятой человек в РПЦ тех лет был одновременно и самым доступным. Я не могу представить другого церковного начальника такого уровня, который бы потащился на окраину города давать какое-то там интервью, как он потом шутил, «девочке-пацифистке из епархиального журнала». Для журнала, названия которого он раньше никогда не слышал. «Нормальный» человек в такой ситуации выделил бы двадцать минут, встречу назначил бы в епархиальном управлении, а то и вовсе бы сказал, что «я очень занят, позвоните попозже». Но дело даже не в этом.

Он не давал понять, что его как-то особенно напрягли, что он «сделал одолжение», «снизошёл» и так далее. Он вёл себя так, будто это в порядке вещей. И при этом никакого, надо сказать, панибратства.

Честно говоря, я до последнего думала, что найдётся какой-то повод, и он не приедет. Поэтому, когда я увидела его на лестничной площадке, меня накрыл какой-то неконтролируемый смех.

Первое, что бросилось в глаза, когда он зашёл в дом, – он был весь в буквальном смысле в дорожной пыли. Про то, что отец Всеволод был почти круглосуточно на ногах, вспоминают почти все, кто его как-то знал. И тот день, как я понимаю, для него самого был вполне обычным. С утра он был на заседаниях в нашей епархии (тогда шли так называемые «богословские собеседования» с финскими лютеранами), потом поехал в железнодорожные кассы и пару часов простоял в очереди, чтобы взять-обменять билеты. Вечер провёл у нас, а под ночь уехал в гостиницу к лютеранам писать совместную резолюцию двух Церквей.

Причём написал он её по факту в одиночку. А утром в епархиальном управлении бравировал, как ему удалось сделать лютеран сговорчивыми: «ящик пива – и они всё подписали!». Сам он при этом выглядел весьма свежо и бодро. «Они хотели, чтоб было 50 на 50, а я сделал так, чтоб наших было 75 процентов, а их – 25!», — хвастался он с каким-то невероятным азартом, будто выиграл большой приз.

Помню, что я отца Всеволода тогда очень жёстко интервьюировала и вообще вела себя довольно бесцеремонно. Сейчас бы я так уже не стала делать. Мы обсуждали церковно-государственные отношения.  Я задавала всякие неприятные вопросы, донимала его по поводу его «богословия войны». «Нормальный» человек, возможно, за такое имел бы зуб на меня на всю оставшуюся жизнь. Но отец Всеволод, к счастью, не был таким «нормальным».

Кажется, что он не то что простил – он и не думал обижаться. В какой-то момент он стал очень сильно заикаться и задыхаться, так что ингаляторы не помогали. Но потом как-то оттаял, перестал заикаться, стал шутить и даже хохотать. Помню, как он очень стыдливо, почти шёпотом, спросил, можно ли выйти покурить. Какая кинематографичная была сцена с соседями, которые увидали его в рясе и с крестом, дымящим у мусоропровода…

То, что отец Всеволод был «человеком системы» — это, конечно, очень поверхностный взгляд. «Системе» отец Всеволод был как для автомобиля — запасное колесо неподходящего диаметра. То есть, без него-то ехать вообще было никак, но и с ним ехать долго было неудобно и невозможно.

«Человек системы» в его положении первым делом бы начал бы беречь себя. Приобрёл недвижимость, достойный автотранспорт. Питался бы в «приличных ресторанах», а не в «бургеркингах». И, главное, «человек системы» должен быть предельно грубым с подчинёнными, а перед начальством бояться громко дышать.

Отец Всеволод в этом смысле делал всё ровно наоборот. Все деньги, которые к нему приходили, раздавал. Ездил на общественном транспорте, жил с мамой в панельном доме на окраине города, ходил в застиранных рубашках, покупал шаверму в ларьке у метро. Был вежлив и деликатен с простыми людьми, но при этом позволял себе спорить с начальством. Считать «великого господина и отца нашего» просто «старшим партнёром по проекту». Возможно, это его и уничтожило.

Был бы он «человек системы» и «карьерист», как его многие называли, — он стерпел бы и обидные слова, и отставку. И уж точно не поехал бы давать интервью на «оппозиционный канал». Обтекал бы, впитывал, благодарил – делал бы то, что в Патриархии называется «смирением». Затаился бы до лучших времён, — наверняка получил бы другую должность не при этом, так при следующем понтификате. Но вышло всё так, как вышло.

Конечно, были вещи, которые отца Всеволода с «системой» роднили. Это и вкус к интриге, и страсть к манипулированию. Вообще от «системы» его отделяла не какая-то особенно святая жизнь. Отделяло его полное отсутствие страха. Того самого «родового» страха, который зашит в наше церковное сознание со сталинских времён. Страха, что одно неосторожное движение – и снова всё заберут. Что сделаешь что-то опрометчивое, непродуманное – и снова закроют храмы, лишат субсидий и почёта, и вместо ковровой дорожки отправишься по этапу на нары.  

Наверное, отец Всеволод был немножко панк.  Похоже, что и во дворцах, и в подворотнях он чувствовал себя совершенно одинаково. И, возможно, самым комфортным для него местом была та самая лавочка на улице у храма, где он и скончался.

Думаю, что протоиерей Всеволод Чаплин своей биографией показал нам, что нельзя жить и бояться, что «ровно в полночь карета твоя превратится в тыкву». Что, по большому счёту, нет никакой разницы между каретой и тыквой. Что карета, в сущности, и есть тыква. И за это мы все, независимо от взглядов и позиций, можем быть ему благодарны.

ПоделитьсяShare on VK
VK
Share on Facebook
Facebook
Share on LinkedIn
Linkedin
Tweet about this on Twitter
Twitter

Добавить комментарий